Война в Иране показала пределы влияния России и уязвимость позиции Путина

Война в Иране стала моментом истины для Кремля и наглядно продемонстрировала реальные пределы влияния России на мировые процессы.

Российский президент Владимир Путин в иранском конфликте фактически остался в стороне, лишь эпизодически комментируя происходящее и не оказывая заметного влияния на события. Это демонстрирует реальные масштабы влияния России при нынешнем руководстве, резко контрастируя с агрессивной риторикой некоторых высокопоставленных представителей власти.

Ситуация вокруг Ирана закрепляет представление о современной России: несмотря на громкие заявления из Москвы, страна всё больше превращается в державу второго эшелона, на которую внешние события влияют сильнее, чем она сама способна их формировать. Аналитики отмечают, что при всей сохраняющейся опасности Россия всё чаще отсутствует там, где принимаются ключевые мировые решения.

Спецпредставитель президента Кирилл Дмитриев активно критикует западные страны на фоне напряжённости в отношениях с США, участвующими в переговорах и по будущему двусторонних отношений, и по урегулированию войны в Украине.

Так, он заявлял, что «Европа и Великобритания будут умолять о российских энергоресурсах». В других выступлениях называл премьер‑министра Великобритании Кира Стармера и европейских лидеров «разжигателями войны» и «лидерами хаоса». Аналогичную линию ведёт и Дмитрий Медведев, зампред Совета безопасности, но в ещё более резкой форме.

Цель подобной риторики — подыграть американскому одностороннему подходу, принизить роль Лондона, Парижа и Берлина и использовать любые разногласия внутри НАТО. Однако фактическое положение самой России выглядит куда менее выгодно.

Эксперты Центра Карнеги Россия–Евразия отмечают, что Россия превратилась в «экономически безнадёжный случай», увязнув в дорогостоящей и затяжной войне, последствия которой общество вряд ли сможет полностью преодолеть. Институт исследований безопасности ЕС описывает отношения Москвы и Пекина как глубоко асимметричные: Китай обладает существенно большим пространством для манёвра, а Россия выступает младшим и зависимым партнёром.

При этом союзники по НАТО демонстрируют готовность спорить с США, как это произошло в связи с Ираном, что вызывало раздражение у президента США Дональда Трампа. Москва же в подобных вопросах не может позволить себе столь же жёсткую линию в отношении Пекина.

Европейская комиссия сообщает, что доля российского газа в импорте ЕС сократилась с 45% в начале войны в Украине до 12% в 2025 году, а в союзе уже принят закон о поэтапном отказе от оставшихся поставок. Тем самым за считанные годы был обнулён главный энергетический рычаг Москвы, формировавшийся десятилетиями. На этом фоне нападки Дмитриева и Медведева на Европу выглядят скорее проекцией собственных проблем.

Публично настаивая на слабости Великобритании, Франции и Германии, российские чиновники игнорируют тот факт, что именно Россия сегодня скована войной в Украине, ограничена неравноправными отношениями с Китаем и практически исключена из энергетического будущего Европы. Агрессивные заявления не подтверждают силу Кремля, а лишь подчеркивают уязвимость страны.

Одним из наиболее показательных эпизодов иранского кризиса стало то, что именно Пакистан сыграл центральную роль в достижении договорённостей о прекращении огня и подготовке следующего раунда переговоров. Основная дипломатия по урегулированию конфликта пошла через Исламабад, а не через Москву.

Россия не оказалась в числе ключевых участников этих усилий даже тогда, когда её один из последних оставшихся партнёров на Ближнем Востоке столкнулся с вопросами, затрагивающими само будущее режима. Это показывает, что Москва воспринимается скорее как сила на обочине, а не как незаменимый кризисный посредник.

У России нет достаточного уровня доверия и авторитета, чтобы выступать основным модератором урегулирования. Её роль всё чаще сводится к статусу внешнего наблюдателя с собственными интересами, но без решающего голоса.

Когда появились сообщения о том, что Россия якобы предоставляла Ирану разведданные для ударов по американским целям, реакция Вашингтона оказалась сдержанной. В Белом доме не стали делать из этого центре формирования повестки — не потому, что такие сообщения заведомо ложны, а потому, что в реальной расстановке сил это мало что меняет. Аналогично и договор о «стратегическом партнёрстве» России и Ирана, подписанный в январе 2025 года, так и не стал полноценным пактом о взаимной обороне, что демонстрирует ограниченность взаимной поддержки.

Единственный серьёзный аргумент в пользу усиления роли России в иранском кризисе носит экономический, а не стратегический характер. Доходы Москвы выросли вследствие роста цен на нефть после сбоев в Персидском заливе и решения США частично смягчить санкции против российской нефти — но не за счёт способности России управлять конфликтом или сдерживать его участников.

До этого дополнительного притока средств экспортная выручка резко снижалась, а дефицит бюджета становился всё более чувствительным политически. По оценкам, война в Иране привела к тому, что налоговые поступления России от нефти в апреле фактически удвоились и достигли около 9 млрд долларов. Для бюджета это ощутимое облегчение.

Однако подобная выгода не превращает Россию в глобального лидера. Оппортунистическое использование сложившейся ситуации — это не то же самое, что устойчивые рычаги влияния. Страна, которая зарабатывает на решениях Вашингтона, сама не является главным архитектором мировой повестки, а лишь временным бенефициаром чужих стратегий — причём ситуация в любой момент может повернуться в обратную сторону.

Куда более фундаментальная проблема России — сужающееся пространство для манёвра в отношениях с Китаем. По оценке Института исследований безопасности ЕС, между двумя странами сформировался «резкий разрыв в уровне зависимости», который обеспечивает Пекину «асимметричную стратегическую гибкость».

Китай, столкнувшись с ростом издержек, может изменить курс и перестроить внешнюю политику. Россия же во многом лишена такой свободы: её зависимость от импорта китайских товаров и доступа к китайскому рынку, а также ставка на экспорт подсанкционной нефти в Пекин для финансирования войны в Украине серьёзно ограничивают её возможности.

Такое распределение ролей даёт более точное представление о характере взаимодействия двух стран, чем упрощённые формулы про «антизападный союз». В этих отношениях Москва не выступает равной Пекину стороной, а оказывается более стеснённым партнёром, зависящим от решений другого игрока.

Ожидается, что это особенно проявится на перенесённом визите Дональда Трампа в Китай, запланированном на 14–15 мая. Для Пекина геополитическим приоритетом остаются стабильные отношения с США — главным соперником и одновременно ключевым экономическим партнёром.

Стратегическое партнёрство с Россией при всём его значении рассматривается Китаем как второстепенное по отношению к управлению отношениями с Вашингтоном, которые напрямую затрагивают наиболее чувствительные темы: Тайвань, баланс сил в Индо‑Тихоокеанском регионе, мировой торговый поток и инвестиции. Россия, внешнеполитические возможности которой во многом определяются интересами Китая, объективно не находится на вершине мирового порядка, а действует в рамках навязанного ей «потолка».

Несмотря на ослабление позиции, у Кремля остаются инструменты влияния, пусть и не системного масштаба. Россия всё ещё способна усиливать гибридное давление на страны НАТО: через кибератаки, вмешательство во внутреннюю политику, экономическое принуждение и эскалацию военной риторики, включая более прямые намёки на ядерный шантаж.

Москва может попытаться нарастить давление на Украину в условиях нового наступления и застоя дипломатического трека, активнее используя новейшие виды вооружений, включая гиперзвуковые системы, такие как «Орешник». Одновременно возможно углубление скрытой поддержки Тегерана, что увеличит издержки для США, но при этом способно обнулить прогресс в отношениях с администрацией Трампа по украинскому направлению и санкционной политике.

Эти действия представляют собой серьёзные риски, однако речь идёт скорее о тактике «спойлера» — участника, который мешает и осложняет процессы, но не формирует их исход. Это качественно иная роль, чем поведение державы, способной диктовать дипломатическую повестку и добиваться желаемых изменений за счёт подавляющей экономической или военной мощи.

У Путина действительно остаются определённые «карты», но это карты игрока с объективно слабой рукой, которому приходится полагаться на блеф, угрозы и создание хаоса, а не на способность задавать правила игры.

Ранее сообщалось, что удары украинских дронов привели к рекордному снижению добычи нефти в России. В апреле объёмы, по оценкам, были сокращены на 300–400 тысяч баррелей в сутки по сравнению с показателями первых месяцев года.

По сравнению с уровнем конца 2025 года падение может достигать 500–600 тысяч баррелей в сутки.

Также обсуждается инициатива в Евросоюзе о запрете въезда в страны Европы для граждан России, участвовавших в боевых действиях против Украины. Ожидается, что соответствующее предложение будет вынесено на рассмотрение Европейского совета на июньском заседании.